Совет двадцати пяти баранов

Совет двадцати пяти баранов

Жанры: История

Авторы:

Просмотров: 3

Пикуль Валентин
Совет двадцати пяти баранов

Пикуль Валентин

Совет двадцати пяти баранов

Барановская "демократия" была высмеяна публикой:

- Живем теперь - словно в Англии! Дождались парламента, только он бараний, а президентом в нем главный баран.

Смех убивает. Убил он и Баранова, настроившего столичное общество на юмористический лад, когда царю было не до смеха. Он спровадил Баранова в Архангельск - губернатором, а в 1883 году переместил в Нижний Новгород.

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

Максим Горький в ту пору еще месил тесто для кренделей в пекарне, мечтая быть студентом Казанского университета. А нижегородские семинаристы расклеивали на заборах прокламации: "Желающие получить по шее приглашаются вечером на пустырь, угол Гончарного и Поповой. Плата за услугу - по соглашению, но никак не ниже полбутылки водки". Городовые, свирепо матерясь, шашками соскабливали с заборов подобные воззвания.

- Нигилисты! Драть бы их всех. да мы кажинный денечек даем человечеству по шеям, а нам полбутылки не ставит никто.

Быть владыкой в Нижнем - честь великая, ибо город прославил себя ярмарками, во время которых губернатор становился генерал-губернатором, судящим и карающим. Нижегородская ярмарка имела тогда выручку в 243 миллиона рублей. Близ таких денег быть бедным, наверное, нельзя, однако Николай Михайлович - признаем за истину! - оставался кристально честен.

Ярмарка делала волжскую столицу городом многоязычным, театрально-зрелищным. Речь заезжего француза перемежалась с говором индусов и персов, иные купцы знали по три-четыре языка, на ярмарочный сезон из Парижа наезжали дивные "этуали" в легкомысленных платьях, а в Кунавинской слободе, среди канав и куч мусора, громоздились дешевые притоны. До утра не смолкал пьяный гомон, осипшие арфистки пели похабные куплеты, а потом ходили с тарелками меж столиков, собирая выручку.

- Всех. расшибу! - обещал Баранов.

Конечно, как бывалый моряк, он строго следил за навигацией на Волге, жестоко преследуя капитанов за аварии. Лоцманов же за посадку на мель лупил прямо в ухо - бац, бац, бац:

- Ты куда смотрел? Или берегов не видел?

- Не было берегов, ваше прево.

- Так не в океане же ты плавал.

- Ей-ей, меня к берегу так и прижимало.

- А! Кабак увидел на берегу, вот тебя и прижало.

Два кота в одном мешке не уживутся, как не ужились Баранов и губернский жандарм генерал И. Н. Познанский (тот самый, что позже допрашивал Максима Горького). Это был законченный морфинист, Горькому он казался "заброшенным, жалким, но симпатичным, напомнив породистого пса, которому от старости тяжело и скучно лаять". Познанский активно строчил доносы на Баранова, подозревая его в "крамоле", а Баранов доносил на Познанского, обвиняя его в тихом помешательстве. Познанский и впрямь был помешан на явлениях гальванизма. С помощью ассистентов-жандармов он ставил публичные опыты по электричеству, весь опутанный проводами, и при этом кричал зрителям:

- Бьет меня. спасу нет, как колотит! К чему теперь пытать человека, если он сам скажет под страхом тока?..

Баранов придерживался старинных методов, доверяя своему кулаку более, чем достижениям технического прогресса.

- Не могу иначе! - оправдывался он. - Меня этот жандарм Игнашка до того насытил токами, что я уже перенасыщен электричеством, как лейденская банка, и в случае чего - моментально разряжаю свою энергию посредством удара кулаком в ухо.

Власий Дорошевич, работавший в ярмарочной газете "Нижегородская Почта", закрепил за Барановым термин: электрический губернатор! Под надзором полиции в Нижнем тогда проживал В. Г. Короленко, и Познанский видел в писателе врага. Баранов же, напротив, отстаивал Короленко перед жандармами: "Вражду генерала Познанского и Короленко, - докладывал он в Петербург, - надо объяснять не опасностью Короленко, а остротою его сарказмов", нацеленных лично в генерала-морфиниста.

Владимир Галактионович с юмором говорил Познанскому:

- Игнатий Николаевич, я не против надзора, но после ваших визитов у меня из буфета пропадают вилки и подстаканники, которые потом фигурируют в опытах по гальванизму.

Короленко, человек умный, делил Баранова как бы на двух Барановых: первый был даже приятен ему, как человек острого ума и активный администратор, а второй был самодуром, которого он безжалостно осуждал. Но Баранову хватало ума не обижаться, читая в газетах статьи Короленко, наносившего язвительные удары по его самолюбию. "Баранов, - сообщал один современник, - проглатывал пилюлю за пилюлей не без пользы для себя, а главное - для населения."