Лашарела

Лашарела

Жанры: Историческая проза

Авторы:

Просмотров: 61

Книгу известного грузинского писателя Григола Абашидзе составили исторические романы «Лашарела», «Долгая ночь» и «Цотнэ, или Падение и возвышение грузин», объединенные в своеобразную грузинскую хронику XIII века.

В своих романах Г. Абашидзе воскрешает яркую и трагическую историю Грузии, борьбу грузинского народа за независимость, создает запоминающиеся масштабные образы.

Григол Абашидзе
Лашарела

Грузинская хроника XIII века

ГЛАВА ПЕРВАЯ

Толпа молящихся, стоявших всенощную, всколыхнулась: все бросились к церковной ограде — на взгорье въезжали всадники. Впереди — царь на сером жеребце.

— Лаша! Лаша! — раздались голоса.

Уставшим от ночного бдения и молитв людям казалось, что перед ними само победоносное божество Лашари. Глядя на царя, скачущего на коне с развевающейся по ветру гривой, они благоговейным шепотом повторяли имя могучего бога — покровителя горцев.

Между тем всадники поднялись на взгорье. Царь спешился у ограды Пховского храма. Вслед за ним сошли с коней сопровождавшие его князья и вельможи.

Толпа расступилась. Из храма вышел хевисбери, торжественно неся в руках зажженные свечи. Приблизившись к царю, он о чем-то спросил его и, когда тот кивнул, дал знак служкам.

Те сорвались с места. В толпе послышались возгласы:

— Дорогу!.. Дорогу!

В ограду ввели бычка с колокольцем на шее. К рогам его были прикреплены горящие свечи. Четверо дюжих молодцов подтащили бычка к краю вырытой для жертвоприношения ямы, едва удерживая ревущее животное на туго натянутых цепях.

Бычок упал на передние ноги и пригнул к земле крепкую шею. Хевисбери подпалил свечой шерсть меж рогов жертвы и снял колокольчик. Молодой царь, не сводя глаз с хевисбери как завороженный, приступил к обряду. Сверкнул клинок, и голова бычка упала на землю.

Священный обряд был окончен. Старший в свите царя — Шалва Ахалцихели, поднял руку, призывая народ к молчанию. Царь Грузии Георгий IV Лаша выступил вперед и заговорил глубоким звучным голосом.

Он напомнил о благодеяниях своей покойной матери, великой царицы Тамар, выразил сожаление, что во времена ее царствования пховцы отступились от престола и церкви, но осудил и слишком суровую расправу с повстанцами, возложив вину за это на своевольных князей. Веру пховцев он назвал истинной и обещал защищать и укреплять ее.

Горцы внимательно слушали молодого царя. Когда в конце своей речи Георгий объявил, что жертвует Лашарской святыне большие земельные наделы и богатые дары, по толпе прошел радостный гул, раздались крики благодарности.

Хевисбери и старейшины приблизились к царю, чтобы коснуться края его одежды. За ними потянулись остальные. Толпа заволновалась, — всем хотелось пробраться поближе к царю. Матери высоко поднимали детей, калеки и немощные упорно прокладывали себе дорогу к царю в надежде на исцеление.

— Лаша! Лашарела! — гремело кругом.

Особенно настойчиво пробиралась вперед немолодая женщина, подталкивая девушку лет пятнадцати, ошеломленную шумом и давкой и растерянно оглядывавшуюся по сторонам. Вдруг взгляд девушки остановился на юноше богатырского сложения, на целую голову возвышавшемся над толпой. Юноша тоже не сводил с нее взгляда, и девушка вовсе смешалась. Она попыталась было выбраться из толпы, но твердая рука матери упорно толкала ее вперед, туда, где стоял царь.

Они подошли совсем близко. Девушка привстала на носки, чтобы лучше видеть царя, и едва слышно произнесла:

— Боже, как он красив!

Всего несколько человек отделяло ее от Георгия, когда она вдруг почувствовала, что мать убрала с ее плеча руку. Она обернулась. Прикрыв лицо платком, словно боясь быть узнанной, мать выбиралась из толпы. Девушка проводила ее удивленным взглядом, но, поддавшись безотчетному страху, поспешила вслед за нею.

Около полудня было позволено приступить к трапезе. Пологие склоны холма покрылись белыми и синими скатертями.

Богомольцы, собравшиеся со всех уголков Пхови, а также пховцы, приехавшие из Кахети, куда их переселили совсем недавно, расположились группами.

Пахучий пар, словно туман, курился над огромными котлами, тугие бурдюки валились набок, как пьяные дэвы, оседая и съеживаясь по мере того, как иссякали в них кахетинское вино, горское пиво и крепкая водка.

Царь и его свита — Шалва Ахалцихели и Торгва Панкели, Турман Торели и Гварам Маргведи, Мемни Боцосдзе и Библа Гуркели — вместе с пховскими старейшинами и хевисбери сидели за отдельной скатертью, накрытой на самой вершине холма.

Отсюда все было видно как на ладони: там и сям стояли распряженные арбы с навесами, валялись пестрые хурджини со снедью, от одной группы к другой бродили подвыпившие горцы в одежде, расшитой яркими узорами.

Беспорядочный гомон мешался с песнями. Кругом царило буйное веселье, и только за царским столом соблюдался строгий порядок. Тамадой здесь был Торгва Панкели, человек, близкий к пховцам.